Иван Тургенев. Цитаты

Цитаты Тургенева Цитаты писателей

Надо уметь принадлежать самому себе — в этом вся штука жизни.


Я никогда и ни в чём не раскаиваюсь — не стоит труда. Сделал глупость — постарайся поскорее забыть её. Вот и всё.


Наши недостатки растут на одной почве с нашими достоинствами, и трудно вырвать одни, пощадив другие.


У нас всех есть один якорь, с которого, если сам не захочешь, никогда не сорвешься: чувство долга.


Правда — воздух, без которого дышать нельзя.


Помните: жизнь только того не обманет, кто не размышляет о ней, и, ничего от неё не требуя, принимает спокойно её немногие дары и спокойно пользуется ими. Идите вперёд, пока можете, а подкосятся ноги, сядьте близ дороги да глядите на прохожих без досады и зависти: ведь и они недалеко уйдут!


Помните, вы вчера говорили о крыльях?.. Крылья у меня выросли — да лететь некуда.


Спорь с человеком умнее тебя: он тебя победит, но из самого твоего поражения ты можешь извлечь пользу для себя.
Спорь с человеком ума равного: за кем бы ни осталась победа — ты по крайней мере испытаешь удовольствие борьбы.
Спорь с человеком ума слабейшего: спорь не из желания победы, но ты можешь быть ему полезен.
Спорь даже с глупцом: ни славы, ни выгоды ты не добудешь, но отчего иногда не позабавиться?


В людях, которых сильно и постоянно занимает одна мысль или одна страсть, заметно что-то общее, какое-то внешнее сходство в обращенье, как бы ни были, впрочем, различны их качества, способности, положение в свете и воспитание.


Человеческая личность должна быть крепка, как скала, ибо на ней всё строится.


Человеку иногда полезно взять себя за хохол да выдернуть себя вон, как редьку из гряды…


О молодость ! Может быть, вся тайна твоей прелести состоит не в возможности все сделать, а в возможности думать, что все сделаешь…


Тайны человеческой души велики, а любовь — самая недоступная из этих тайн.


Все чувства могут привести к любви, к страсти, все: ненависть, сожаление, равнодушие, благоговение, дружба, страх, — даже презрение. Да, все чувства… исключая одного: благодарности.
Благодарность — долг; всякий человек платит свои долги… но любовь — не деньги.


На дубе старые листья только тогда опадают, когда молодые начнут пробиваться. Точно так же случается со старой любовью в сильном сердце: она уже вымерла, но все еще держится; только другая новая любовь может ее выжить.


Я бы отдал весь свой гений и все свои книги за то, чтобы где-нибудь была женщина, которую беспокоила мысль, опоздаю или нет я к обеду.


В жизни мужчины наступает — как и в жизни женщины — пора, когда более всего дорожишь отношениями тихими и прочными.


Любовь — в ней всё тайна: как она приходит, как развивается, как исчезает. То является она вдруг, несомненная, радостная, как день; то долго тлеет, как огонь под золой, и пробивается пламенем в душе, когда уже всё разрушено; то вползает она в сердце, как змея, то вдруг выползет из него вон…


Любовь — вовсе даже не чувство; она — болезнь, известное состояние души и тела; она не развивается постепенно; в ней нельзя сомневаться, с ней нельзя хитрить; обыкновенно она овладевает человеком без спроса, против его воли — ни дать ни взять холера или лихорадка. В любви одно лицо — раб, а другое — властелин.


Ничего не может быть хуже и обиднее, чем слишком поздно пришедшее счастье. Удовольствия оно вам все-таки не доставит, но зато лишит вас права браниться и проклинать судьбу.


… настоящая любовь — чувство, вовсе не похожее на то, каким мы её себе представляли. Любовь даже вовсе не чувство; она — болезнь, известное состояние души и тела; она не развивается постепенно; в ней нельзя сомневаться, с ней нельзя хитрить, хотя она и проявляется не всегда одинаково; обыкновенно она овладевает человеком без спроса, внезапно, против его воли — ни дать ни взять холера или лихорадка… Подцепит его, голубчика, как коршун цыпленка, и понесёт его куда угодно, как он там ни бейся и ни упирайся… В любви нет равенства, нет так называемого свободного соединения душ и прочих идеальностей, придуманных на досуге немецкими профессорами… Нет, в любви одно лицо — раб, а другое — властелин, и недаром толкуют поэты о цепях, налагаемых любовью. Да, любовь — цепь, и самая тяжёлая.


Всякая любовь, счастливая, равно как и несчастная, настоящее бедствие, когда ей отдаешься весь.


Любовь, думал я, сильнее смерти и страха смерти. Только ею, только любовью держится и движется жизнь.


Не ревнует тот, у кого нет хотя бы капли надежды.


Разлука! Разлуку переносить и трудно и легко. Была бы цела и неприкосновенна вера в того, кого любишь — тоску разлуки победит душа… Скажу более: только тогда; оставшись одною, узнает она сладость уединения, не бесплодного, но исполненного воспоминаний и дум; только тогда она себя узнает, придет в себя, окрепнет… В письмах далекого друга найдет она себе опору; в своих она, может быть, в первый раз выскажется вполне… Но как два человека, отправившиеся от источника реки по разным её берегам, сперва могут подать друг другу руку, потом только сообщаются голосом, наконец уже теряют друг друга из виду, так и два существа разъединяются наконец разлукой. Так что ж! — скажете вы: видно, им не было суждено идти вместе… Но тут-то и является различие между мужчиной и женщиной. Мужчине ничего не значит начать новую жизнь, стряхнуть с себя долой всё прошедшее: женщина этого не может. Нет, не может она сбросить своё прошедшее, не может оторваться от своего корня — нет, тысячу раз нет!


Когда разочаровываешься в человеке, понимаешь: это не он такой плохой! Это ты относилась к нему лучше, чем он этого заслуживал, и ждала от него того, на что он вообще не способен…


Помилуйте: вам глупая женщина скажет что-нибудь глупое, а вы это снести не можете? Как же вы жить-то будете? Весь свет на глупых людях стоит.


Жизнь ей улыбалась; но бывают улыбки хуже слёз.


Как все женщины, которым не удалось полюбить, она хотела чего-то, сама не зная, чего именно. Собственно, ей ничего не хотелось, хотя ей казалось, что ей хотелось всего.


На молчание-то мы все горазды; особенно наши женщины этим взяли: иная возвышенная русская девица так могущественно молчит, что даже в подготовленном человеке подобное зрелище способно произвести лёгкую дрожь и холодный пот.


Признаться сказать, рана моего сердца не очень была глубока; но я почел долгом предаться на некоторое время печали и одиночеству — чем молодость не тешится!


Я заглянул в эту душу: тайный гнет давил ее постоянно, тревожно путалось и билось неопытное самолюбие, но все существо ее стремилось к правде. Я понял, почему эта странная девочка меня привлекала: не одной только полудикой прелестью, разлитой по всему ее тонкому телу, привлекала она меня: ее душа мне нравилась.


Есть люди которым ты — по плечо. Есть те, кто со своей высоты робко пытаются прикоснутся губами к твоей макушке. А ещё есть тёплые близкие — с ними глаза в глаза, А есть редкие, единичные — которые по росту. Они тебе — по сердце. И ты им — по душе.


Есть на свете такие счастливые лица: глядеть на них всякому любо, точно они греют вас или гладят.


Но в часы уединения, когда найдет на тебя та застенчивая и беспричинная грусть, столь знакомая добрым сердцам, возьми одну из наших любимых книг и отыщи в ней те страницы, те строки, те слова, от которых, бывало, — помнишь? — у нас обоих разом выступали сладкие и безмолвные слезы.


Смех без причины — лучший смех на свете — все это радостное кипение жизни юной, свежей, этот порыв вперед — куда бы то ни было, лишь бы вперед.


О молодость! молодость! тебе нет ни до чего дела, ты как будто бы обладаешь всеми сокровищами вселенной, даже грусть тебя тешит, даже печаль тебе к лицу, ты самоуверенна и дерзка, ты говоришь: я одна живу — смотрите! А у самой дни бегут и исчезают без следа и без счета, и все в тебе исчезает, как воск на солнце, как снег… И, может быть, вся тайна твоей прелести состоит не в возможности все сделать — а в возможности думать, что ты все сделаешь, — состоит именно в том, что ты пускаешь по ветру силы, которые ни на что другое употребить бы не умела, — в том, что каждый из нас не шутя считает себя расточителем, не шутя полагает, что он вправе сказать: «О, что бы я сделал, если б я не потерял времени даром!»


Молодость ест пряники золоченые, да и думает, что это-то и есть хлеб насущный; а придёт время – и хлебца напросишься.


Это была прямо русская душа, правдивая, честная, простая, но, к сожалению, немного вялая, без цепкости и внутреннего жара. Молодость не кипела в нем ключом; она светилась тихим светом.


Видали ли вы старый серый камень на морском прибрежье, когда в него, в час прилива, в солнечный весёлый день, со всех сторон бьют живые волны — бьют, и играют, и ластятся к нему — обливают его мшистую голову рассыпчатым жемчугом блестящей пены? Камень остаётся тем же камнем — но по хмурой его поверхности выступают яркие цвета.


В однообразно тихом и плавном течении жизни таятся великие прелести.


… Будь уверена, что если только очень немногие люди любят нас (и любимы нами) по-настоящему, — то большинство готово питать расположение ко всякому, кто никого не обижает и не огорчает.


А что касается до времени — отчего я от него зависеть буду? Пускай же лучше оно зависит от меня.


Мне жаль самого себя, других, всех людей, зверей, птиц… всего живущего.
Мне жаль детей и стариков, несчастных и счастливых… счастливых более, чем несчастных. Мне жаль победоносных, торжествующих вождей, великих художников, мыслителей, поэтов…
Мне жаль убийцы и его жертвы, безобразия и красоты, притесненных и притеснителей.
Как мне освободиться от этой жалости? Она мне жить не дает… Она — да вот еще скука.
О скука, скука, вся растворенная жалостью! Ниже спуститься человеку нельзя.
Уж лучше бы я завидовал… право! Да я и завидую — камням.


Нет счастья вне семьи и вне родины: каждый сиди на своём гнезде и пускай корни в родную землю…


Россия без каждого из нас обойтись может, но никто из нас без нее не может обойтись. Горе тому, кто это думает, вдвойне горе тому, кто действительно без нее обходится.


Сойдется, например, десять англичан, они тотчас заговорят о подводном телеграфе, о налоге на бумагу, о способе выделывать, крысьи шкуры, то есть о чем-нибудь положительном, определенном; сойдется десять немцев, ну, тут, разумеется, Шлезвиг-Гольштейн и единство Германии явятся на сцену; десять французов сойдется, беседа неизбежно коснется «клубнички», как они там ни виляй; а сойдется десять русских, мгновенно возникает вопрос о значении, о будущности России, да в таких общих чертах, от яиц Леды, бездоказательно, безвыходно.


Правду сказать, я неохотно знакомился с русскими за границей. Я их узнавал даже издали по их походке, покрою платья, а главное, по выраженью их лица. Самодовольное и презрительное, часто повелительное, оно вдруг сменялось выражением осторожности и робости… Человек внезапно настораживался весь, глаз беспокойно бегал… «Батюшки мои! Не соврал ли я, не смеются ли надо мною», — казалось, говорил этот уторопленный взгляд… Проходило мгновенье — и снова восстановлялось величие физиономии, изредка чередуясь с тупым недоуменьем.


Наша повседневная жизнь — как длинная серпантинная лента — тянется и тянется. Если все время следовать этой ленте, очень скоро пропадают из головы сумасшедшие мысли, организм становится такой медленный на подъём и вас накрывает Никакое Настроение. Потому что ничего не происходит. Все как всегда, каждое утро. Один и тот же маршрут, одни и те же люди, одинаковые действия… Пребывая в этом сером состоянии, очень легко забыть, что бывает и по другому. Но! Мы ведь сами себе хозяева, правда? Разве трудно сделать что-то необычное, что может быть давно хочется, но так же давно откладывается?


В том и состоит особенное преимущество великих поэтических произведений, которым гений их творцов вдохнул неумирающую жизнь, что воззрения на них, как и на жизнь вообще, могут быть бесконечно разнообразны, даже противоречащи — и в то же время одинаково справедливы.


Появление пошлости бывает часто полезно в жизни: оно ослабляет слишком высоко настроенные струны, отрезвляет самоуверенные или самозабывчивые чувства, напоминая им свое близкое родство с ними.


Есть три разряда эгоистов: эгоисты, которые сами живут и жить дают другим; эгоисты, которые сами живут и не дают жить другим; наконец, эгоисты, которые сами не живут и другим жить не дают.


Мы действуем в силу того, чт́о мы признаём полезным.


Каждый остается тем, чем сделала его природа. И больше требовать от него нельзя.


Кто пожил, да не сделался снисходительным к другим, тот сам не заслуживает снисхождения. А кто может сказать, что он в снисхождении не нуждается?


К чему доказывать мошкам, что они мошки?


Предполагать, что другие люди злы — это значит признаваться, что сам не чувствуешь себя добрым.


Нет ничего тягостнее сознания только что сделанной глупости.


Слово «завтра» придумано для людей нерешительных и для детей; я, как ребёнок, успокаивал себя этим волшебным словом.


Предавший один раз, предаст и второй.


Ничего нет утомительнее невеселого ума.


Слушайтесь вашего сердца; оно одно вам скажет правду. Опыт, рассудок — все это прах и суета! Не отнимайте у себя лучшего, единственного счастья на земле.


Нет благородной мысли, которая бы не нашла к себе сочувствия.


Слезы-это как гроза, после них человек становится тише…


Если ждать, пока созреют все условия, то никогда ничего не начнешь.


Существует ряд стихий, которые потом разрушительно или спасительно действуют на нас же, именно эти стихии я называю судьбой.


Есть только два плеча на которые то можешь твердо положиться… Но каждый раз ты убеждаешься, что эти плечи твои собственные…


Счастье — как здоровье: когда его не замечаешь, значит оно есть.

Оцените статью
В цитатник!
Добавить комментарий