Владимир Набоков. Цитаты

Цитаты Набокова Цитаты писателей

Владимир Владимирович Набоков (1899 — 1977) — русский и американский писатель, поэт, переводчик и литературовед. Наиболее известное произведение автора — «Лолита».


Жизнь — большой сюрприз. Возможно, смерть окажется ещё большим сюрпризом.


Трёхсложная формула человеческой жизни: невозвратность прошлого, ненасытность настоящего и непредсказуемость будущего…


О, дайте мне хоть разок посентиментальничать. Я так устал быть циником!


Одиночество, как положение, исправлению доступно, но как состояние, это — болезнь неизлечимая.


Никак не удается мне вернуться в свою оболочку и по-старому расположиться в самом себе, — такой там беспорядок: мебель переставлена, лампочка перегорела, прошлое моё разорвано на клочки.


Перемена обстановки — традиционное заблуждение, на которое возлагают надежды обреченная любовь и неизлечимая чахотка.


В моем сознании есть нечто, что отравляет все остальное.


Моя личная трагедия, которая не может, которая не должна быть чьей-либо ещё заботой, состоит в том, что мне пришлось оставить свой родной язык, родное наречие, мой богатый, бесконечно богатый и послушный русский язык, ради второсортного английского.


Моя тоска по родине лишь своеобразная гипертрофия тоски по утраченному детству.


… Вы как, любите Россию? — Очень. — То-то же. Россию надо любить. Без нашей эмигрантской любви России — крышка. Там ее никто не любит.


Есть вещи, о которых трудно говорить — сотрешь прикосновеньем слова их изумительную пыльцу.


Все чеховские рассказы — это непрерывное спотыкание, но спотыкается в них человек, заглядевшийся на звёзды.


Жизнь — только щель слабого света между двумя идеально чёрными вечностями.


Нельзя строить жизнь на песке несчастья.


Искусство — божественная игра. Эти два элемента — божественность и игра — равноценны. Оно божественно, ибо именно оно приближает человека к Богу, делая из него истинного полноправного творца.


Написанная мысль меньше давит, хотя иная — как раковая опухоль: выразишь, вырежешь, и опять нарастает хуже прежнего.


Многоточие — это следы на цыпочках ушедших слов.


Бывают такие мгновения, когда все становится чудовищным, бездонно-глубоким, когда, кажется, так страшно жить и еще страшнее умереть. И вдруг, пока мчишься так по ночному городу, сквозь слезы глядя на огни и ловя в них дивное ослепительное воспоминание счастья, — женское лицо, всплывшее опять после многих лет житейского забвенья, — вдруг, пока мчишься и безумствуешь так, вежливо остановит тебя прохожий и спросит, как пройти на такую-то улицу, — голосом обыкновенным, но которого уже никогда больше не услышишь.


Бесконечные совершенства заполняют пробел между тем немногим, что дарится и всем тем, что обещается, всем тем что таится в дивных красках несбыточных бездн.


Всё было тихо, выжидательно тихо, казалось, что тишина не выдержит и вот-вот рассмеется.


Каждый отдельный день в году подарен одному только человеку, самому счастливому; все остальные люди пользуются его днем, наслаждаясь солнцем или сердясь на дождь, но никогда не зная, кому день принадлежит по праву, и это их незнание приятно и смешно счастливцу. Человек не может провидеть, какой именно день достанется ему, какую мелочь будет вспоминать он вечно, — световую ли рябь на стене вдоль воды или кружащийся кленовый лист, да и часто бывает так, что узнает он день свой только среди дней прошедших, только тогда, когда давно уже сорван, и скомкан, и брошен под стол календарный листок с забытой цифрой.


В жизни, на полном лету, раскрылась с треском боковая дверь и ворвался рев черной вечности, заглушив захлестом ветра крик одинокой гибели.


Как мне, однако, не хочется умирать! Душа зарылась в подушку. Ох, не хочется! Холодно будет вылезать из теплого тела. Не хочется, погодите, дайте еще подремать.


Он есть, мой сонный мир, его не может не быть, ибо должен же существовать образец, если существует корявая копия.


Теперь, когда было уже слишком поздно и лавки жизни закрылись, он жалел, что все-таки не купил книгу, в которой всегда так нуждался; что не пережил землетрясения, пожара, крушения поезда; что так и не видел Татцьен-лу в Тибете и не слышал синих сорок, тараторящих в китайских ивах; что не заговорил с той беспутной школьницей с бесстыжими глазами, встреченной им однажды на безлюдной поляне; что не улыбнулся жалкой шутке некрасивой, застенчивой женщины, когда никто в комнате не улыбнулся; что упускал поезда, намеки, возможности; и не отдал бывшего в кармане гроша старому уличному скрипачу, который, дрожа, играл для себя самого в один холодный день, в одном позабытом городе.


Не сердитесь на дождь, просто он не умеет идти вверх.


Этот день его, как и предыдущие, прошел вяло, в какой-то безвкусной праздности, лишенной мечтательной надежды, которая делает праздность прелестной.


Все сверхновое обладает удивительным свойством устаревать быстрее всего.


Мне хотелось выть от нежности, от нежности, которая никак не могла просто и удобно во мне уместиться, а застревала в дверях, громоздкая, с хрупкими углами, ненужная никому.


Раздалась зябкая музыка, и кто-то прикрыл дверь, чтобы музыка не простудилась.


Задолго до нашей встречи у нас бывали одинаковые сны.


Счастье моё — вызов. Блуждая по улицам, по площадям, по набережным вдоль канала, рассеянно чувствуя губы сырости сквозь дырявые подошвы, я с гордостью несу своё необъяснимое счастье.


Все пройдёт, но счастье моё останется, в мокром отражении фонаря, в осторожном повороте каменных ступеней, спускающихся в чёрные воды канала, в улыбке танцующей пары, во всём, чем Бог окружает так щедро человеческое одиночество…


Он разбил мое сердце, а ты всего лишь разбил мою жизнь.


Ты живешь в своем мире, а я в своем. Не будем налаживать междупланетное сообщение. Все равно ничего не выйдет.


Ибо крепка, как смерть, любовь… и стрелы её — стрелы огненные.


Красота уходит, красоте не успеваешь объяснить, как ее любишь, красоту нельзя удержать, и в этом — единственная печаль мира.


Мы любили преждевременной любовью, отличавшейся тем неистовством, которое так часто разбивает жизнь зрелых людей.


Шелестящее, влажное слово «счастье», плещущее слово, такое живое, ручное, само улыбается, само плачет…


Эти встречи на ветру, на морозе больше мучили его, чем ее. Он чувствовал, что от этих несовершенных встреч мельчает, протирается любовь. Всякая любовь требует уединения, прикрытия, приюта, а у них приюта не было.


Несмотря на наши ссоры, не взирая на все преграды, её гримасы, опасность, ужасную безнадёжность всего, — я всё-таки жил на самой глубине избранного мной рая. Рая, небеса которого рдели, как адское пламя, но всё-таки, рая…


Это была любовь с первого взгляда, с последнего взгляда, с извечного взгляда.


Я клянусь всем, что мне дорого, всем, во что я верю — я клянусь, что так, как я люблю тебя, мне никогда не приходилось любить…


Я глядел, и не мог наглядеться, и знал — столь твердо, как то, что умру — что люблю её больше всего, что когда-либо видел или мог вообразить на этом свете, или мечтал увидеть на том.


В любви нужно быть как сиамские близнецы: один чихает, когда другой нюхает табак.


Ты пришла в мою жизнь — не как приходят в гости (знаешь, «не снимая шляпы»), а как приходят в царство, где все реки ждали твоего отраженья, все дороги — твоих шагов…


Да и не все ли равно откуда приходит нежный толчок, от которого трогается и катится душа.


В каждом человеке в той или иной степени противодействуют две силы: потребность в уединении и жажда общения.


Когда год за годом твердишь о своем намерении что-то сделать и тебе уже тошно оттого, что никак не можешь на это решиться, гораздо проще убедить всех, что ты уже это свершил, — и до чего же приятно забыть наконец всю историю!


Я в достаточной мере горд тем, что знаю кое-что, чтобы скромно признаться, что не знаю всего.


Я горжусь тем, что никогда не стремился к признанию в обществе.


Жизнь — серия комических номеров.


То, что не названо, — не существует. К сожалению, все было названо.


У него все так просто, — как, увы, не бывает в жизни!


…человеческую жизнь, как пожар, тушить опасно и трудно.


Нет ничего ближе к опровержению основных законов физики, чем умышленная езда не по той стороне.


К Богу приходят не экскурсии с гидом, а одинокие путешественники…


Лучшая реакция на вражескую критику — улыбнуться и забыть!


Я часто думаю, что необходим специальный знак пунктуации для улыбки — некая вогнутая линия или лежащая на боку круглая скобка.

Оцените статью
В цитатник!
Добавить комментарий